Перечитал «Колымские рассказы» третий раз — теперь медленно, по рассказу вечером. В первый раз читал как документ, во второй — как литературу. В этот раз стало видно другое: Шаламов постоянно спорит с самим собой о том, имеет ли выживший право на внутреннюю жизнь. Ответ у него жёсткий, но не безнадёжный.
В школьной программе «Котлован» всегда казался затянутым. Перечитал взрослым взглядом — это же почти детектив о невозможности построить дом на общей лжи. Сон Саввы перед смертью — лучшая глава: вся книга сжимается в две страницы.
История с арестом рукописи известнее самой книги, и зря. Это не «Виктор Петрович мужественно писал правду», а огромная, местами неровная эпопея, где лучшие места — не батальные сцены, а куски про науку: Штерн, его коллеги, разговоры о том, что физик не может отказаться от законов, как от идеологии.
Раз в несколько лет перечитываю и каждый раз цепляюсь за финал: «светлые линии» и иван, уснувший под гимн. Раньше казалось — редакционная недожатка. Теперь думаю, что Булгаков специально оставил дверь приоткрытой: роман о вечном, а вечное не заканчивается точкой.
Довлатова читают как юмориста, и «Компромисс» страдает от этого больше всего. Да, эпизод с «Евгением Онегиным» в газетной правке — образцовая сатира. Но книга-то про то, как человек каждый день продаёт по кусочку — и потом не может вспомнить, где лежит выручка.
Все спорят о романе, а я вот про «Зимнюю ночь» и «Свечу горела». Без финальных стихотворений роман — история про судьбу интеллигенции. С ними — книга про то, что остаётся человеку, когда отнято всё. Пастернак, по-моему, всё-таки верил, что остаётся.